Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Расследует "Свободное время"

Вот в этом вот корень зла:
"Главная наша тревога была связана с тем, что Андрей Юрьевич частным образом продолжал учить своих бывших учеников, устроив на дому математический клуб, — объясняет завуч Всеволод Зельченко. — С помощью выпускников мы выяснили, кто туда ходит, устроили собрание (в начале 2019-го — Ред.) родителей этих детей и рассказали им всё, что знали. Реакция была различной: большинство родителей закономерно ужаснулись, но кто-то был уверен, что мы оклеветали Андрея Юрьевича, рассорившись с ним из-за грузинских событий, а кто-то саркастически спрашивал: «Неужели выпускницы двадцать лет молчали, а высказались только сейчас?» Математический клуб Алексеева после этого распался; кроме того, мы нашли способ передать ему, что если он попытается устроиться в какую-то школу, мы сразу же туда позвоним".

Всеволод Зельченко явно говорит искренне. Гимназия не объявляет о том, что инициирует тщательное расследование всей деятельности учителя за последние 25 лет его пребывания в школе. Не приносит извинения родителям пострадавших. Не извиняется перед бывшими ученицами. Не заявляет, что отныне будут приняты меры, гарантирующие невозможность повторения этих событий. Нет. Школа собирается взять на себя контроль за дальнейшими действиями бывшего учителя и его личной жизнью.
(Меня, кстати, Александр Кобринский за подобное обещал засудить. Хотя я-то, как раз, не собирался никогда копаться в его личной жизни) Ну, мы однопартийцы, нам и карты в руки, - прим. ред.

Расследует газета "Мой район"

Больше 20 лет в петербургской гимназии № 610 учитель математики Андрей Алексеев нарушал базовые этические нормы, вступая в связь с девушками 15−16 лет. Он и не отрицает этого. Как утверждает руководство школы, вскрылось это только в 2018 году после увольнения педагога. Но тогда публично об этом не заявили, и учитель продолжил давать частные уроки и водить детей в походы. Сейчас администрация решилась обсуждать проблему публично и пытается создать безопасную среду для подростков. Подробнее обо всём — в материале MR7.

За дело берутся выпускники
«Больно, когда малолетние девочки не защищены от произвола взрослых мужиков… Учитель математики Санкт-Петербургской классической гимназии номер 610, Алексеев, годами растлевал детей (это был не один случай, а несколько). В определенный момент вскрылась история, дававшая повод к подозрениям, но почему-то должного расследования администрацией проведено не было и человек остался работать на своём месте. За ним почему-то никто не следил, он продолжал проводить походы. Сейчас он уволился, продолжает работать с детьми, рукопожатен, и о том, что дети могут подвергаться опасности, мало кто знает», — написала (сохранены формулировки автора) 18 августа в Facebook одна из бывших учениц петербургской классической гимназии № 610 Екатерина.

Продолжение (продолжение следует)

Моя подруга вспомнила один случай, так сказать, «совершенное мгновение», в которое при внешней безобидности упаковано очень многое. Это было собрание в восьмом классе, на котором классный руководитель делилась советами и секретами того, как выжить и преуспеть в школе. Дружеский, теплый разговор, почти на равных. Добродушный инструктаж. Говорила учительница вот что: здесь надо просто держаться на плаву. Вы получайте свои тройки, а там как пойдет. Главное – дотяните до троек.
И вот тут девочка (призер городских олимпиад по русскому языку, поступившая первым номером) впервые подумала: что-то не так. Ощутила диссонанс, чувство, что где-то таится подвох. Почему еще недавно ее – и всех прочих – набирали как «лучших», все время твердили, какие они особенные, а теперь они должны бесконечно «держаться на плаву» и радоваться тройкам?
Самое грустное, что многим людям, связанным с системой, в голову не пришло бы, что в этой сценке что-то глобально, глубоко не так. Никто не задавал вопроса «зачем». Необходимость бороться за «менее тяжелый» неуспех воспринималась (мной, например), как некая данная свыше необходимость. Как непроговаривамая аксиома.
Хм, давайте-ка накидаем примеров в студию. Первый: наш преподаватель математики любил создавать детям экспериментальные условия, например, на контрольных давать непройденный материал, чтобы показать, «кто есть кто». Его эстетическому чувству отвечала ситуация, когда контрольные пишут на нормальные оценки два, ну, три человека. Меньше пятидесяти процентов двоек на класс были позорным компромиссом (теперь, в ретроспективе, я лучше понимаю, почему успеваемость по предмету у меня за два года улетела с четверки на твердую два). Естественно, никто этих экзерсисов не останавливал - все было в порядке. Второй: моя мама работала репетитором по математике и как-то занималась с одним из одноклассников – с ужасными, «безнадежными» двойками. Спустя два месяца летних каникул с неспешными занятиями ребенок сдал проверочную работу на пять. Как вы это сделали, удивлялась наша классная (ответить на этот вопрос было нельзя, потому что неприлично ведь сказать – «учила»).
Похожая ситуация была у меня с химией: абсолютно «безнадежная» ситуация по предмету (одна из причин, почему я была на пороге исключения) почему-то была исправлена за считанное количество занятий с репетитором. Толком я все равно ничего не понимала, что, впрочем, удалось поменять во взрослом возрасте за три или четыре вечера чтения американского учебника (понятного и с картинками).
Немецкий я учила три года и не могла связать двух слов (как и большинство одноклассников). Освоить его во взрослом возрасте оказалось почему-то очень легко.
(Вспоминая 239 каждый раз восхищаюсь, это какими преподавателями-бездарями нужно было быть, чтобы не научить нас, детей с отлично тренированной памятью, вообще ничему по многим предметам? - прим. ред.)

Продолжение (продолжение следует)

А что если плохо не все? Если многие предметы и преподаватели – до сих пор нравятся? Если нашлись друзья? Что если тебе много лет подряд говорили, что это место – лучшее, а кроме него – толком ничего и нет, что здесь учатся «особенные», «правильные» люди, а там, снаружи – простые и неинтересные? Что если сам перевод из школы в школу подается – и воспринимается - не как что-то, полезное для тебя, не как попытка найти для тебя место, где тебе будет комфортнее – а как доказательство того, что ты не справился, что ты недостаточно хорош, не удержался, не достоин компании лучших людей города? Что если тебя не переводят, а «выгоняют»?
У нас постоянно говорили: «выгнать». Создание ситуации, когда в конце 20 века такой язык нормализован в подвластной тебе детской культуре, я считаю отдельным унизительным и скотским эффектом системы.
Теперь о сексуальных злоупотреблениях (я, кстати, не считаю их каким-то отдельным изолированным злом. Все зло взаимосвязано). Система бесконечного отбора – в которой всегда есть аутсайдеры, андердоги, люди «условно пригодные», «на пороге вылета» - создает идеальную почву для самых грязных злоупотреблений детьми в природе. Ребенок, поставленный перед выбором: дать себя потрогать или прийти к родителям (часто болезненно амбициозным) и сказать МЕНЯ ОТЧИСЛИЛИ, выберет первое значительно чаще, чем вы думаете.
Но, повторяю, даже если эта система не используется для прямого шантажа, уничтожения детей, она потенциально травматична всегда...

...Если бы наша школа изначально называлась гимназией древних языков, это была бы совсем другая история, как я подозреваю, значительно здоровее.
Но ведь дело было не только в этом. Все было не только ради латыни и греческого. Нас набирали не как способных к языкам или интересующихся языками, а как «умных». И добыть из нас сортировкой пытались не «более хороших филологов». Но кого? «Самых» умных? Культурную элиту? Я думаю, мало кто мог бы внятно ответить на этот вопрос. «Отбор и селекция» в нашей системе не имели не только практического смысла (набрать «более достойных»), но и конкретной четко определимой цели...

...И тут я подумала вот о чем. Что нужно иметь в голове, какими соображениями руководствоваться, чтобы создавать «идеальную школу», школу, где (как все время сообщалось нам) детям будет свободно и хорошо – заранее закладывая идею отбраковки этих же детей? Как можно создавать школу-рай, держа в голове, что от кого-то из тщательно отобранных деток (шесть человек на место, не шутки) непременно избавятся в процессе? Как можно было создавать «семью», заранее предполагая, что кого-то из нее будешь гнать, что кто-то будет не очень-то и нужен – и не обратить внимания на то, что в этот концепт изначально вписана травма для части детей?
Причем наиболее вероятна эта травма будет для тех, кому школа изначально была нужнее всего. Для тех, кто мечтал о принятии. Для тех, кто нуждался в том, чтобы принадлежать к общности. Для тех, у кого проблемы дома. Для тех, кто уже в одиннадцать-двенадцать лет отчаянно решает вопрос – достаточно ли я хорош?
Зачем закладывать в мастер-план отбор, если у него нет никакого практического оправдания и, по сути, нет цели?
И сейчас, как мне кажется, я это поняла. Все довольно просто и очень грустно.
Постоянный жесткий отбор - как и хронический стресс у детей - создают впечатление исключительности и превосходства системы.
Просто учить детей – учить всех, кого взял, брать ответственность, стараться, тянуть – это, ну… просто школа. Пускай и с классным обучением древним языкам. Но если уходит и отсевается куча детей, якобы оттого, что не в состоянии справиться с программой - значит программа наверняка безумно сложная, так? Уникальная. Особенная. Лучшая в городе. В ней есть что-то – ну, такое, чего нигде больше нет и быть не может.
Процессы сортировки имплицитно создают впечатление, что внутри системы идет какой-то особенный, уникальный процесс - буквально алхимическое превращение навоза в золото. Процесс, за который имеет смысл дорого платить. Отбракованные дети становятся залогом того, что тем, кто в системе удержался, дадут что-то ценное и важное. Залогом того, что люди внутри системы заняты серьезными делами. Все слышали слово инклюзия, так вот – наша гимназия была основана на принципе эксклюзии. Исключительности в смысле отделенности от остальных школ (я, как зомби, верила, что во всех остальных заведениях города, кроме нашей школы, учиться было немного стыдно, и продолжалось это лет до тридцати)...

(По моему, это в чистом виде глубоко советская идея создания параллельной реальности для "не быдла", школа-для-умных-с-точки-зрения-постсоветского-человека, куда-то должны ходить в детстве будущие студенты ЕУ? - прим. ред. )

Повесила в "Фэйсбуке" Vera Yudovina (моя одноклассница из 239, бывшая учительница математики в 610)

Если б я была министром образования.
Часть первая. Мечты.
Я бы отменила специализированные школы, вообще. Бесплатная общеобразовательная школа с базовой программой, инклюзией в самом широком смысле, самым смешанным детским составом, честным подходом к обучению и профессиональными учителями.
Но я бы создала тоже бесплатные научные центры с возможностью изучения латыни, греческого, высшей математики, астрономии и литературы и чего хочешь. И чтобы эти центры не давали НИКАКИХ бонусов. Вот хотите общаться о высоком, создавать для себя среду, соревноваться в олимпиадах - ради бога. Но чтобы ни для поступления, ни для чего это не помогало. Что-то мне подсказывает, что эти центры не будут переполнены. Но и пусты тоже, надеюсь, тоже не будут.
Потому что, друзья мои, мало того, что базовые школы превратились в гетто, где невозможно ничему учиться и ни к чему подготовиться, но и элитные школы создали гетто, мало того, что понятия не имеющее об окружающем мире, мало того, что вконец развращенное идеей избранности, но и тоже подчас неспособное сдать базовые экзамены.
Потому что они там пустяками не занимаются. Более того, когда мы с моей дочерью, которая учится просто в математической школе, стали обсуждать возможность колледжа, то оказалось, что этот путь для нас закрыт, потому что там конкурс аттестатов, а аттестаты у тех, кто с пеленок изучает латынь или высшую математику, намного хуже, чем у тех, кто всего этого не изучает.
Увеличивающийся конкурс в элитные школы, усложняющиеся с каждым годом вступительные экзамены (а я знаю, о чем говорю) окончательно снесли крышу у родителей, и все детство многих несчастных малышей подчинено не развитию, не играм, а, не побоюсь этого слово, насилию. Я бы назвала это геноцидом. Тысячи способных детей, маленьких детей, которые ещё не могут выбрать для себя прекрасное будущее, живут в атмосфере одержимых безумной идеей родителей и под страхом "не справиться".
Я уж не говорю, что на эта гонка - настоящие золотые прииски. Курсы подготовок к школам и олимпиадам создаются как грибы в выходные и будни за немалые деньги.
Часть вторая. Реальность, которая мечты.
Реальность такова, что мы, именно мы живем в этом дурацком обществе, не понимающем личных границ, мы - талантливые и бездарные, святые и порочные- работаем в элитных и дворовых школах, мы отдаем туда наших чудесных детей. Все мы - там. Мы не жертвы, мы - авторы.
И, когда мы уже там внутри то не существует никакой системы, а существует живая прекрасная Марья Ивановна, и живой веселый маленький Петя Иванов, который - каким бы он ни был - затравленный сумасшедшими родителями в элитной школе или свободный ребенок в дружной семье или ребенок из неблагополучной семьи - каждое утро идет и надеется , что сейчас она расскажет ему что-то важное и интересное. И я надеюсь, что, чем заботливей и внимательнее мы будем относиться к Марье Ивановне, к Пете Иванову и друг к другу, тем больше шансов, что что-то будет меняться.

По мотивам

Мне то после моей 239 очевидно. Учителя просто присваивали себе чужие заслуги. Они набрали в многомиллионном Питере самых одаренных детей, в которых одаренные родители и талантливые педагоги годами вкладывали свой труд. И объявили все их достижения своими. Мы в 239 не развивались особенно. Мы просто уже были там с первого дня довольно развитыми детьми. Там естественно любили поговорить о том, что все это достижения школы.
Школа чему-нибудь научила?
К постоянному стрессу приучила. Там было немало учителей-садистов. Пожалуй, это главная особенность школы, садисты тамошние.
Ты должен быть "всегда готов". На тебя могут орать, тебя могут оскорблять, тебе могут лезть в штаны немолодые люди. Не обращай внимания и держи уровень! Кругом мудаки? А ты держись!

Продолжение после дыры во времени (Без "Фэйсбука" было не продолжить).Продолжение следует

Странное ощущение от мира без "Фэйсбука". Но, поехали дальше:

"...Я долго не могла это сформулировать, но кажется, вот так. Ты решаешь, что взрослые живут в какой-то другой, параллельной, реальности. Что этим взрослым можно все или почти все. А еще возникает странное чувство, чувство двойственности. Что есть два плана. На одном происходит – одно, на другом – совсем другое. И никто этого не замечает.
Вообще, «двойственность» - ключевое свойство для описания опыта моей школы, и кажется, не только у меня. Выпускники говорят: ой, кажется, это были какие-то параллельные реальности - мы что, учились в разных школах? Или: зачем он пишет о травмах от школы, мои друзья травмированы больше – и молчат; все равно ведь школа лучшее место на земле. У нас было очень много вещей, которые подчинялись принципу странной и непонятной тогда для меня диалектики. Например: в школе происходил постоянный интенсивнейший обмен информацией об учениках. Как это ни печально, шел он не только внутри педсостава. Приватную информацию об учащемся могли разгласить чужому родителю. Мою маму, пришедшую в учительскую по делу, могли рутинно попытаться вовлечь в обсуждение внешности и проблем адаптации чужого ребенка – и очень удивлялись, когда она этот разговор поддерживать отказывалась. Одним словом, информация о детях была собственностью Школы, и в глазах некоторых людей у этой информации не было ни этических, ни сколько бы разумных преград.
При этом данными, на которые родители имели право (то есть, сведениями об успеваемости их детей) с ними делились уже не так охотно. Нормой была ситуация, когда у ребенка появляется одна двойка, но об этом молчат: «не вмешивайтесь, не мешайте учить ваших детей». Потом, когда двоек накапливалось три, четыре, миллион – родителей вызывали в школу, чтобы огорошить: ваш отпрыск в очереди на отчисление...
...У нас было очень много вещей, которые подчинялись принципу странной и непонятной тогда для меня диалектики. Например: в школе происходил постоянный интенсивнейший обмен информацией об учениках. Как это ни печально, шел он не только внутри педсостава. Приватную информацию об учащемся могли разгласить чужому родителю. Мою маму, пришедшую в учительскую по делу, могли рутинно попытаться вовлечь в обсуждение внешности и проблем адаптации чужого ребенка – и очень удивлялись, когда она этот разговор поддерживать отказывалась. Одним словом, информация о детях была собственностью Школы, и в глазах некоторых людей у этой информации не было ни этических, ни сколько бы разумных преград.
При этом данными, на которые родители имели право (то есть, сведениями об успеваемости их детей) с ними делились уже не так охотно. Нормой была ситуация, когда у ребенка появляется одна двойка, но об этом молчат: «не вмешивайтесь, не мешайте учить ваших детей». Потом, когда двоек накапливалось три, четыре, миллион – родителей вызывали в школу, чтобы огорошить: ваш отпрыск в очереди на отчисление.
Никто не думал, какой стресс при этом создается целым семьям, и особенно – детям, которые оказывались между молотом и наковальней, пытаясь как-то удержаться на плаву (забегая вперед, скажу, что стресс у детей вообще не рассматривался в нашей системе как что-то дурное – и это принесло свои уродливые плоды).
Еще один пример двойственности. Взрослых было много, очень много. Они были интенсивно, глубоко, с погружением вовлечены в жизнь школы. Они интересовались детьми, даже, иногда, слишком – но при этом могли демонстрировать странное пренебрежение. Они могли днями и неделями обсуждать, пристойны ли – с сексуальной точки зрения - распущенные волосы у восьмиклассницы, но при этом не замечать очевидных, бросающихся в глаза сигналов неблагополучия.
Двойственность касалась даже учителей – были учителя, которые «что-то решали» и учителя, которые просто приходили в школу работать, оставаясь, каким-то образом – это ощущалось – вне системы. И конечно, касалась она детей.
Я еще учась в школе, чувствовала, что «хороший» гимназист каким-то странным образом не может существовать без «плохого», что существование второго проясняет, укрепляет существование первого. Но не могла тогда понять, почему так. А теперь, кажется, понимаю.
Но сперва, пожалуйста, давайте немного сменим тему (на самом деле – действительно немного, все связано между собой) – и поговорим о нашей драгоценной системе сортировки. Той самой – ценной, важной - той, которой гимназия настолько гордится, что трогательно лелеет текст о ней на главной странице сайта.
Итак, СОРТИРОВКА.
Чем она была на самом деле? И – зачем она была?
Я ниже упомяну и травматичность угрозы выбраковки для детской психики, и то, как она способствует злоупотреблениям (общие места, банальности, но повторение – мать учения). Но сперва давайте обсудим практический смысл бесконечного (продолжающегося и после первичного набора по конкурсу) «искусственного отбора».
Он полезен для результатов обучения? Нет. Очевидно, что страх быть выкинутым на мороз не помогает, а мешает учиться и усваивать информацию (сейчас это уже пишут на каждом столбе, но интуитивно многим было ясно и 20 лет назад). Бессмысленна бесконечная сортировка и для условного общества: повзрослев, создать лекарство от рака или царь-бомбу могут не только номера 1, 2 и 3 в рейтинге, а, к примеру, 525 и 812 (или вообще какие-нибудь троечники, не прошедшие тест). Для общества нет пользы набирать 300 детей и оставлять из них 150 «более лучших»: полезнее, если хорошо учить будут все три сотни (собственно, для общества выгоднее, если хорошо учить будут вообще всех, но это – не тема сегодняшнего разговора).
Бесконечная отбраковка детей лишает систему обратной связи. Если мы просто выкидываем неудачные результаты эксперимента за окно (то есть, простите, указываем на дверь тем, у кого просела успеваемость), это избавляет от множества важных – необходимых – вопросов, как то: так ли хороша на самом деле программа? Сбалансирована ли она с учетом возрастных особенностей? Выполняет ли свою роль отборочный тест? И – еще более важных: комфортно ли детям в школе? Нормальные ли у них отношения с педагогом по предмету, с одноклассниками? Все ли, вообще, в порядке?
Самое важное: в идее отбраковки неудачников имплицитно содержится мысль, что в плохой учебе дети виноваты сами: попались плохие качеством. Этим она калечит самооценку детей, зато оберегает самооценку плохих преподавателей. Она позволяет некоторым из них оставаться плохими, вредными, бездарными на протяжении многих лет, считая себя при этом - гениями педагогики: ведь счет предъявляется всегда только детям, а не им.

Повесила в "Фэйсбуке" Marina Granatstein (продолжение, до окончания еще ого-го)

ДЕВОЧКИ
За год с небольшим до того, как я очутилась в Эрисмана с передозировкой, мою подругу (назовем ее X) и еще одну девочку, тоже приятельницу Y, исключили из школы – «за аморальное поведение». Нет, они не бегали по школе голые. Они обидели другого ребенка. Точнее говоря – написали другому ребенку письмо: дурацкое письмо, полное пассивно-агрессивных шуток.
Когда обо всем стало известно взрослым – в середине дня, на перемене – восьмиклассниц X и Y остановила в коридоре классная. На повышенных тонах она сообщила, что X и Y – аморальные звери, которые преступили нормы, нарушили законы и тд и тп, что от занятий они отстранены (не «на три дня», а в принципе), что на них противно смотреть, и они могут убираться прочь. Насильно детей за дверь не выкидывали, но и уйти на улицу в шоковом состоянии им не никто не помешал. Родителям, естественно, не позвонили...

...Но вот что сложнее. Что ты чувствуешь, когда вся школа обсуждает безнравственность четырнадцатилетних девочек, не умевших справляться с эмоциями, а потом – спустя три месяца, полгода – ты где-то: на выходе из класса, в коридоре, в туалете на перемене – слышишь, что кто-то из учителей в школе спит с выпускницами, а может быть, и со старшеклассницами. Когда ты начинаешь задумываться: вот этот? Или тот? Был ли он в числе тех, кто обсуждал «моральное разложение» и «деградацию»? Что он сказал?
Что ты чувствуешь, когда процессы об аморальности детей и вот это, второе – существуют одновременно?
Я долго не могла это сформулировать, но кажется, вот так. Ты решаешь, что взрослые живут в какой-то другой, параллельной, реальности. Что этим взрослым можно все или почти все. А еще возникает странное чувство, чувство двойственности. Что есть два плана. На одном происходит – одно, на другом – совсем другое. И никто этого не замечает...
...Но разбираться никто и не пытался. Вместо этого случилось многонедельное обсуждение «нравственной деградации» восьмиклассниц, разворачивавшееся буквально на каждом углу. С запойным разглашением личной информации об участниках конфликта. С собраниями, на которых одни жарко обличали, а другие – не менее жарко защищали. Со стороны все это было похоже на театр абсурда или на странный цирк. Выглядело так, будто взрослые играют в игру, которая их глубоко вовлекает, которая очень для них важна, и главное – приносит удовольствие...

...Что ты ощущаешь, когда на твоих глазах взрослый выливает на другого ребенка (пускай тот ошибся, кого-то ранил, задел) огромный, диспропорциональный объем ненависти и осуждения? Когда взрослые играют в странные коллективные игры и получают от этого удовольствие, которое – ты уже в пятнадцать лет понимаешь – получать не должны?
Это просто. Ты ощущаешь, что взрослым нельзя доверять. И что ты больше не будешь сотрудничать с администрацией. Это начало зерна асоциальности, которое будет разрастаться и разрастаться (как было со мной – к концу учебы я черпала самоуважение в основном из того, что вижу взрослых определенного типа «насквозь»).
Но вот что сложнее. Что ты чувствуешь, когда вся школа обсуждает безнравственность четырнадцатилетних девочек, не умевших справляться с эмоциями, а потом – спустя три месяца, полгода – ты где-то: на выходе из класса, в коридоре, в туалете на перемене – слышишь, что кто-то из учителей в школе спит с выпускницами, а может быть, и со старшеклассницами. Когда ты начинаешь задумываться: вот этот? Или тот? Был ли он в числе тех, кто обсуждал «моральное разложение» и «деградацию»? Что он сказал?
Что ты чувствуешь, когда процессы об аморальности детей и вот это, второе – существуют одновременно?

По мотивам

Прочитал в "Фэйсбуке" воспоминания одной из учениц 610 школы, многое созвучно, хотя мы и разные совсем. Ну да, в нашей 239 все было, как бы практично, конечно никакой филологии, у нас не лирики, у нас физики.

По мне эта школьная идеология избранности и собственного величия проехала мало, потому что и дома относились скептически к этим "типа, избранным", которые просто напыщенные и малограмотные люди и ничего больше. И приличные шахматисты в школе - ученики, а учителя с отличниками им и в подметки не годятся, да и я в шахматы одной левой любого из них, а уж Максим, или даже просто Миша...
Про книжки не с кем говорить без слез, про живопись и музыку вообще...
Вот выгнать могут, что могут, то могут. И характеристику могут дать плохую. Опасные люди, этого не отнимешь.

Повесила в "Фэйсбуке" Marina Granatstein (Начало, окончание следует).

Самоэпиграф: "Если реальность учащегося, увиденная психиатром, выглядит для этого психиатра, как параноидальный бред, то может быть, стоит спросить: все ли на самом деле идет как надо?
Тут можно было бы уже перейти к обсуждению того, полезно ли освоение «элитной программы» через расстройства сна, нервные срывы, ненависть к себе. О том, что дело было вообще не в программе. А также – к обсуждению системы сортировки в элитных школах в принципе и того, что она представляла собой – в нашей школе".

Это пост о моем опыте в гимназии 610, где я училась до 1999 года. Мой самый длинный пост в ФБ... Сразу замечу: я не знаю почти ничего о том, как учатся в гимназии 610 сейчас. Более того, меня это в здоровом смысле не интересует. Моя история о прошлом, которое, как я поняла, продолжается в настоящее. И предназначен этот пост вовсе не для родителей нынешних учеников, а скорее для тех, кто, как и я, вышел из системы «элитного» школьного образования со странными, непроясненными чувствами. С вопросом: а что это, собственно говоря, вообще было?..
...Чуть позже я узнала, что один из моих преподавателей серийно злоупотреблял доверием учениц, что «звоночки» и прямые свидетельства, указывавшие на это, были пропущены или не замечены, и что вскрылась ситуация только спустя много лет.
...Я не могу сказать, что «боялась» исключения, скорее я физически не могла представить себе существование вне гимназии, как не можешь представить, что тебя переселят на Марс. Исключение казалось чем-то вроде выброса через шлюз в космос без скафандра (этому ощущению не мешало даже то, что у моих «отбракованных» друзей в новых школах дела шли значительно лучше, чем у меня самой). Терять привычный коллектив может быть страшно, особенно если у тебя еще остались там друзья и симпатичные тебе учителя, особенно если долгие годы до этого ты верил, что учишься в «лучшей школе города или даже страны», куда и попадают только «лучшие», не такие, как «обычные люди».
Я очень старалась удержаться. Домашних заданий было очень много, в основном они почему-то делались мной по ночам, и все равно доделать все как следует я не успевала. Спала я все меньше и меньше, вскоре стало нормой, что на уроках у меня двоится в глазах, а на некоторых из них я неконтролируемо отключаюсь каждые пятнадцать-двадцать секунд.
Я не помню, чтобы кто-то спрашивал, почему я раньше училась «прилично», а теперь перешла в категорию злостных двоечников. Я не смогла бы ответить на этот вопрос, потому что не понимала этого сама.
Зимой мне дали испытательный срок, который я, видимо, прошла (потому что тогда меня не выгнали), но к концу весны все опять стало очень, очень плохо. Проблемы со сном усиливались. Я уже давно почти не читала программу по литературе и вообще крайне слабо понимала что происходит на уроках, тест айкью, как сейчас помню, показал 95. Один из важных экзаменов я завалила, впереди была пересдача. Я была уверена, что знаю недостаточно, наверняка не справлюсь, и пыталась компенсировать это тем, что сидела за уроками по ночам. Чтобы не хотелось спать, я ела растворимый кофе ложками из банки.
Где-то через неделю или две такого житья (почти без сна), в день экзамена, я пришла в школьный туалет и встретила подругу, у которой была пачка димедрола. Мне показалось, что съесть его – это хороший вариант немного успокоиться и расслабиться. Нужно было обязательно успокоиться и расслабиться, а еще мне хотелось сделать что-то отчаянное – вот что угодно. Я не помню, с какими мыслями доедала эту пачку, но понимаю, что была не совсем вменяема еще до того, как взяла ее в руки.
На экзамене я, естественно, отключилась, потом у меня случился эпилептический припадок, и меня увезли по скорой..