Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Выходной (продолжение)

Курить больше не хожу. Невозможно там! Поболтал с одним из врачей про курение-выпивку. Врач посоветовал не делать слишком резких движений. Вот, не менять свои привычки слишком резко.
Не получается у меня так. И курить бросил совсем и пить почти перестал. И из Германии уехал. И журналистом пошел работать. И детей завел, взял в детдомах. Думал ли я, когда из Германии возвращался. что в журналисты пойду и детей стану брать? Конечно, тогда еще нет! Меня и без того госпитализировали полупринудительно в психушку. Про детей и журналистику я уже вернувшись придумал.
Но я далеко уехал куда-то. Я еще в Мангейме, в самом-самом центре. Посередине квадратов, в "Институте душевного здоровья", еще под замком. Те, у кого свободный выход, по утрам бегут на зарядку на улицу. А мы с Тимом в комнате зарядку делаем. Потом они возвращаются с улицы и общий завтрак. Завтрак раздают дежурные, мы с Тимом не дежурили пока еще. У нас обследование. Время раскололось, конечно на "до пункции" и потом. Хотя я вида не подаю, что боюсь. После завтрака на пятый примерно день психиатр пришел и позвал в какой-то закуток, там сказал наклониться и задрать рубашку. Какая-то подсобка дурацкая, ящики деревянные, прямо на ящиках пункцию взял. Совсем не как тут, без всякой помпы и быстро очень. Велел два дня подождать с велотренажером и вообще не прыгать. Да какие прыжки, у меня еще пол-книжки "Гарри Поттер и принц-полукровка". По немецки не так быстро читается!

Размышления после разговоров

Написать бы надо. Про события после моего возвращения из Германии. Но там столько...
Перекинулся репликами в "Фэйсбуке" с Екатериной Сокирянской. Вот, прямо в яблочко каждое ее слово. Человек безупречно честный. За что ей огромное спасибо. Екатерина сказала прямо: "У вас к Муратову что-то личное".
Вот именно так тут считают многие вполне уважаемые и просто уважаемые и очень уважаемые и очень глубоко уважаемые люди вокруг. У меня же к Муратову личное.
Итак. Имеется: газета, которой руководит Дмитрий Муратов, оклеветала мою семью и помогла приговорить мою приемную дочь к семи годам жизни в приюте. Разбираться в ситуации Дмитрий Муратов не захотел, ребенку ничем никогда не помогал, не извинился.
Дамы и господа! Моя приемная дочь, гражданка России, жительница планеты Земля, ребенок одиннадцатилетний, в конце концов. Это не ваше личное дело, что она провела семь лет за решеткой? Что она потеряла близких? Это мое личное дело? Точно? Вы в своем уме? Это такое же мое дело, как и ваше, мне кажется, если вы цивилизованные люди! Если газета клевещет на частных людей - это наше общее дело. Если ребенок попадает в приют - это наше общее дело. Конечно, очень личное! Безопасность моих приемных детей была не моим личным делом, а нашим с вами, Екатерина! И с Вами, Дмитрий. А если кто-то из вас решил на своего, да-да, на вашего, ребенка забить, то это вас не украшает, мне кажется. Тех, кто еще и на какую-то общественную роль, при этом, претендует, просто превращает в клоунов.
Сразу вспоминается "дело Дмитриева". Наташа - это ваш ребенок, не чей-то. Очень порадовало, что некоторые об этом помнят, единицы, конечно, но все же; Александр Подрабинек, Анна и Дмитрий Борко...

"Свободное время" и "Новая газета"

Бомж и олигарх. Говорить просто не о чем. Завидует ли главред СВ Маргарите Симоньян и Дмитрию Муратову? Да нет, им не позавидуешь. Они сами выбрали быть теми, кто они есть. Политики и не политики, промолчавшие, когда ребенка украли и заперли за решеткой сами выбрали быть теми, кто они есть. А то, что многие искренне решили прислониться к пригебленному истеблишменту в девяностые... Наверное, не смогли найти других вариантов жить. Глянул ролик Максима Каца о Муратове. Газета "Волжский комсомолец", потом отдел рабочей молодежи в газете "Комсомольская правда" с тиражом 22 миллиона (рекорд мира), потом "Новая газета". Кто-то бы порассуждал о первой некомсомольской газете в карьере нобелевского лауреата, но СВ не будет. Это ниже плинтуса.

Примерное будущее

Не слишком близкое, но и не такое далекое. Буду помогать моим детям судиться со всей этой шушерой, которая устроила им детство не для слабонервных. Иртеньевы-Рубинштейны-Явлинские-Акунины будут защищать своих корешей.

Расследует газета "Мой район"

Больше 20 лет в петербургской гимназии № 610 учитель математики Андрей Алексеев нарушал базовые этические нормы, вступая в связь с девушками 15−16 лет. Он и не отрицает этого. Как утверждает руководство школы, вскрылось это только в 2018 году после увольнения педагога. Но тогда публично об этом не заявили, и учитель продолжил давать частные уроки и водить детей в походы. Сейчас администрация решилась обсуждать проблему публично и пытается создать безопасную среду для подростков. Подробнее обо всём — в материале MR7.

За дело берутся выпускники
«Больно, когда малолетние девочки не защищены от произвола взрослых мужиков… Учитель математики Санкт-Петербургской классической гимназии номер 610, Алексеев, годами растлевал детей (это был не один случай, а несколько). В определенный момент вскрылась история, дававшая повод к подозрениям, но почему-то должного расследования администрацией проведено не было и человек остался работать на своём месте. За ним почему-то никто не следил, он продолжал проводить походы. Сейчас он уволился, продолжает работать с детьми, рукопожатен, и о том, что дети могут подвергаться опасности, мало кто знает», — написала (сохранены формулировки автора) 18 августа в Facebook одна из бывших учениц петербургской классической гимназии № 610 Екатерина.

Повесил в "Фэйсбуке" Varlamov

Правозащитники начали публиковать страшные кадры пыток заключённых.
«Подумаешь, в тюрьме пытают, это не санаторий! Меня это не касается и никогда не коснётся, есть дела поважнее», — подумает обыватель и пойдёт дальше. Но уже завтра насиловать и пытать будут тебя, твоих детей и родителей:
http://i.vrlmv.com/jzXx7
Фото: Илья Питалев / РИА Новости

Продолжение (продолжение следует)

А что если плохо не все? Если многие предметы и преподаватели – до сих пор нравятся? Если нашлись друзья? Что если тебе много лет подряд говорили, что это место – лучшее, а кроме него – толком ничего и нет, что здесь учатся «особенные», «правильные» люди, а там, снаружи – простые и неинтересные? Что если сам перевод из школы в школу подается – и воспринимается - не как что-то, полезное для тебя, не как попытка найти для тебя место, где тебе будет комфортнее – а как доказательство того, что ты не справился, что ты недостаточно хорош, не удержался, не достоин компании лучших людей города? Что если тебя не переводят, а «выгоняют»?
У нас постоянно говорили: «выгнать». Создание ситуации, когда в конце 20 века такой язык нормализован в подвластной тебе детской культуре, я считаю отдельным унизительным и скотским эффектом системы.
Теперь о сексуальных злоупотреблениях (я, кстати, не считаю их каким-то отдельным изолированным злом. Все зло взаимосвязано). Система бесконечного отбора – в которой всегда есть аутсайдеры, андердоги, люди «условно пригодные», «на пороге вылета» - создает идеальную почву для самых грязных злоупотреблений детьми в природе. Ребенок, поставленный перед выбором: дать себя потрогать или прийти к родителям (часто болезненно амбициозным) и сказать МЕНЯ ОТЧИСЛИЛИ, выберет первое значительно чаще, чем вы думаете.
Но, повторяю, даже если эта система не используется для прямого шантажа, уничтожения детей, она потенциально травматична всегда...

...Если бы наша школа изначально называлась гимназией древних языков, это была бы совсем другая история, как я подозреваю, значительно здоровее.
Но ведь дело было не только в этом. Все было не только ради латыни и греческого. Нас набирали не как способных к языкам или интересующихся языками, а как «умных». И добыть из нас сортировкой пытались не «более хороших филологов». Но кого? «Самых» умных? Культурную элиту? Я думаю, мало кто мог бы внятно ответить на этот вопрос. «Отбор и селекция» в нашей системе не имели не только практического смысла (набрать «более достойных»), но и конкретной четко определимой цели...

...И тут я подумала вот о чем. Что нужно иметь в голове, какими соображениями руководствоваться, чтобы создавать «идеальную школу», школу, где (как все время сообщалось нам) детям будет свободно и хорошо – заранее закладывая идею отбраковки этих же детей? Как можно создавать школу-рай, держа в голове, что от кого-то из тщательно отобранных деток (шесть человек на место, не шутки) непременно избавятся в процессе? Как можно было создавать «семью», заранее предполагая, что кого-то из нее будешь гнать, что кто-то будет не очень-то и нужен – и не обратить внимания на то, что в этот концепт изначально вписана травма для части детей?
Причем наиболее вероятна эта травма будет для тех, кому школа изначально была нужнее всего. Для тех, кто мечтал о принятии. Для тех, кто нуждался в том, чтобы принадлежать к общности. Для тех, у кого проблемы дома. Для тех, кто уже в одиннадцать-двенадцать лет отчаянно решает вопрос – достаточно ли я хорош?
Зачем закладывать в мастер-план отбор, если у него нет никакого практического оправдания и, по сути, нет цели?
И сейчас, как мне кажется, я это поняла. Все довольно просто и очень грустно.
Постоянный жесткий отбор - как и хронический стресс у детей - создают впечатление исключительности и превосходства системы.
Просто учить детей – учить всех, кого взял, брать ответственность, стараться, тянуть – это, ну… просто школа. Пускай и с классным обучением древним языкам. Но если уходит и отсевается куча детей, якобы оттого, что не в состоянии справиться с программой - значит программа наверняка безумно сложная, так? Уникальная. Особенная. Лучшая в городе. В ней есть что-то – ну, такое, чего нигде больше нет и быть не может.
Процессы сортировки имплицитно создают впечатление, что внутри системы идет какой-то особенный, уникальный процесс - буквально алхимическое превращение навоза в золото. Процесс, за который имеет смысл дорого платить. Отбракованные дети становятся залогом того, что тем, кто в системе удержался, дадут что-то ценное и важное. Залогом того, что люди внутри системы заняты серьезными делами. Все слышали слово инклюзия, так вот – наша гимназия была основана на принципе эксклюзии. Исключительности в смысле отделенности от остальных школ (я, как зомби, верила, что во всех остальных заведениях города, кроме нашей школы, учиться было немного стыдно, и продолжалось это лет до тридцати)...

(По моему, это в чистом виде глубоко советская идея создания параллельной реальности для "не быдла", школа-для-умных-с-точки-зрения-постсоветского-человека, куда-то должны ходить в детстве будущие студенты ЕУ? - прим. ред. )

По мотивам

Мне то после моей 239 очевидно. Учителя просто присваивали себе чужие заслуги. Они набрали в многомиллионном Питере самых одаренных детей, в которых одаренные родители и талантливые педагоги годами вкладывали свой труд. И объявили все их достижения своими. Мы в 239 не развивались особенно. Мы просто уже были там с первого дня довольно развитыми детьми. Там естественно любили поговорить о том, что все это достижения школы.
Школа чему-нибудь научила?
К постоянному стрессу приучила. Там было немало учителей-садистов. Пожалуй, это главная особенность школы, садисты тамошние.
Ты должен быть "всегда готов". На тебя могут орать, тебя могут оскорблять, тебе могут лезть в штаны немолодые люди. Не обращай внимания и держи уровень! Кругом мудаки? А ты держись!

Продолжение после дыры во времени (Без "Фэйсбука" было не продолжить).Продолжение следует

Странное ощущение от мира без "Фэйсбука". Но, поехали дальше:

"...Я долго не могла это сформулировать, но кажется, вот так. Ты решаешь, что взрослые живут в какой-то другой, параллельной, реальности. Что этим взрослым можно все или почти все. А еще возникает странное чувство, чувство двойственности. Что есть два плана. На одном происходит – одно, на другом – совсем другое. И никто этого не замечает.
Вообще, «двойственность» - ключевое свойство для описания опыта моей школы, и кажется, не только у меня. Выпускники говорят: ой, кажется, это были какие-то параллельные реальности - мы что, учились в разных школах? Или: зачем он пишет о травмах от школы, мои друзья травмированы больше – и молчат; все равно ведь школа лучшее место на земле. У нас было очень много вещей, которые подчинялись принципу странной и непонятной тогда для меня диалектики. Например: в школе происходил постоянный интенсивнейший обмен информацией об учениках. Как это ни печально, шел он не только внутри педсостава. Приватную информацию об учащемся могли разгласить чужому родителю. Мою маму, пришедшую в учительскую по делу, могли рутинно попытаться вовлечь в обсуждение внешности и проблем адаптации чужого ребенка – и очень удивлялись, когда она этот разговор поддерживать отказывалась. Одним словом, информация о детях была собственностью Школы, и в глазах некоторых людей у этой информации не было ни этических, ни сколько бы разумных преград.
При этом данными, на которые родители имели право (то есть, сведениями об успеваемости их детей) с ними делились уже не так охотно. Нормой была ситуация, когда у ребенка появляется одна двойка, но об этом молчат: «не вмешивайтесь, не мешайте учить ваших детей». Потом, когда двоек накапливалось три, четыре, миллион – родителей вызывали в школу, чтобы огорошить: ваш отпрыск в очереди на отчисление...
...У нас было очень много вещей, которые подчинялись принципу странной и непонятной тогда для меня диалектики. Например: в школе происходил постоянный интенсивнейший обмен информацией об учениках. Как это ни печально, шел он не только внутри педсостава. Приватную информацию об учащемся могли разгласить чужому родителю. Мою маму, пришедшую в учительскую по делу, могли рутинно попытаться вовлечь в обсуждение внешности и проблем адаптации чужого ребенка – и очень удивлялись, когда она этот разговор поддерживать отказывалась. Одним словом, информация о детях была собственностью Школы, и в глазах некоторых людей у этой информации не было ни этических, ни сколько бы разумных преград.
При этом данными, на которые родители имели право (то есть, сведениями об успеваемости их детей) с ними делились уже не так охотно. Нормой была ситуация, когда у ребенка появляется одна двойка, но об этом молчат: «не вмешивайтесь, не мешайте учить ваших детей». Потом, когда двоек накапливалось три, четыре, миллион – родителей вызывали в школу, чтобы огорошить: ваш отпрыск в очереди на отчисление.
Никто не думал, какой стресс при этом создается целым семьям, и особенно – детям, которые оказывались между молотом и наковальней, пытаясь как-то удержаться на плаву (забегая вперед, скажу, что стресс у детей вообще не рассматривался в нашей системе как что-то дурное – и это принесло свои уродливые плоды).
Еще один пример двойственности. Взрослых было много, очень много. Они были интенсивно, глубоко, с погружением вовлечены в жизнь школы. Они интересовались детьми, даже, иногда, слишком – но при этом могли демонстрировать странное пренебрежение. Они могли днями и неделями обсуждать, пристойны ли – с сексуальной точки зрения - распущенные волосы у восьмиклассницы, но при этом не замечать очевидных, бросающихся в глаза сигналов неблагополучия.
Двойственность касалась даже учителей – были учителя, которые «что-то решали» и учителя, которые просто приходили в школу работать, оставаясь, каким-то образом – это ощущалось – вне системы. И конечно, касалась она детей.
Я еще учась в школе, чувствовала, что «хороший» гимназист каким-то странным образом не может существовать без «плохого», что существование второго проясняет, укрепляет существование первого. Но не могла тогда понять, почему так. А теперь, кажется, понимаю.
Но сперва, пожалуйста, давайте немного сменим тему (на самом деле – действительно немного, все связано между собой) – и поговорим о нашей драгоценной системе сортировки. Той самой – ценной, важной - той, которой гимназия настолько гордится, что трогательно лелеет текст о ней на главной странице сайта.
Итак, СОРТИРОВКА.
Чем она была на самом деле? И – зачем она была?
Я ниже упомяну и травматичность угрозы выбраковки для детской психики, и то, как она способствует злоупотреблениям (общие места, банальности, но повторение – мать учения). Но сперва давайте обсудим практический смысл бесконечного (продолжающегося и после первичного набора по конкурсу) «искусственного отбора».
Он полезен для результатов обучения? Нет. Очевидно, что страх быть выкинутым на мороз не помогает, а мешает учиться и усваивать информацию (сейчас это уже пишут на каждом столбе, но интуитивно многим было ясно и 20 лет назад). Бессмысленна бесконечная сортировка и для условного общества: повзрослев, создать лекарство от рака или царь-бомбу могут не только номера 1, 2 и 3 в рейтинге, а, к примеру, 525 и 812 (или вообще какие-нибудь троечники, не прошедшие тест). Для общества нет пользы набирать 300 детей и оставлять из них 150 «более лучших»: полезнее, если хорошо учить будут все три сотни (собственно, для общества выгоднее, если хорошо учить будут вообще всех, но это – не тема сегодняшнего разговора).
Бесконечная отбраковка детей лишает систему обратной связи. Если мы просто выкидываем неудачные результаты эксперимента за окно (то есть, простите, указываем на дверь тем, у кого просела успеваемость), это избавляет от множества важных – необходимых – вопросов, как то: так ли хороша на самом деле программа? Сбалансирована ли она с учетом возрастных особенностей? Выполняет ли свою роль отборочный тест? И – еще более важных: комфортно ли детям в школе? Нормальные ли у них отношения с педагогом по предмету, с одноклассниками? Все ли, вообще, в порядке?
Самое важное: в идее отбраковки неудачников имплицитно содержится мысль, что в плохой учебе дети виноваты сами: попались плохие качеством. Этим она калечит самооценку детей, зато оберегает самооценку плохих преподавателей. Она позволяет некоторым из них оставаться плохими, вредными, бездарными на протяжении многих лет, считая себя при этом - гениями педагогики: ведь счет предъявляется всегда только детям, а не им.

Повесила в "Фэйсбуке" Marina Granatstein (продолжение, до окончания еще ого-го)

ДЕВОЧКИ
За год с небольшим до того, как я очутилась в Эрисмана с передозировкой, мою подругу (назовем ее X) и еще одну девочку, тоже приятельницу Y, исключили из школы – «за аморальное поведение». Нет, они не бегали по школе голые. Они обидели другого ребенка. Точнее говоря – написали другому ребенку письмо: дурацкое письмо, полное пассивно-агрессивных шуток.
Когда обо всем стало известно взрослым – в середине дня, на перемене – восьмиклассниц X и Y остановила в коридоре классная. На повышенных тонах она сообщила, что X и Y – аморальные звери, которые преступили нормы, нарушили законы и тд и тп, что от занятий они отстранены (не «на три дня», а в принципе), что на них противно смотреть, и они могут убираться прочь. Насильно детей за дверь не выкидывали, но и уйти на улицу в шоковом состоянии им не никто не помешал. Родителям, естественно, не позвонили...

...Но вот что сложнее. Что ты чувствуешь, когда вся школа обсуждает безнравственность четырнадцатилетних девочек, не умевших справляться с эмоциями, а потом – спустя три месяца, полгода – ты где-то: на выходе из класса, в коридоре, в туалете на перемене – слышишь, что кто-то из учителей в школе спит с выпускницами, а может быть, и со старшеклассницами. Когда ты начинаешь задумываться: вот этот? Или тот? Был ли он в числе тех, кто обсуждал «моральное разложение» и «деградацию»? Что он сказал?
Что ты чувствуешь, когда процессы об аморальности детей и вот это, второе – существуют одновременно?
Я долго не могла это сформулировать, но кажется, вот так. Ты решаешь, что взрослые живут в какой-то другой, параллельной, реальности. Что этим взрослым можно все или почти все. А еще возникает странное чувство, чувство двойственности. Что есть два плана. На одном происходит – одно, на другом – совсем другое. И никто этого не замечает...
...Но разбираться никто и не пытался. Вместо этого случилось многонедельное обсуждение «нравственной деградации» восьмиклассниц, разворачивавшееся буквально на каждом углу. С запойным разглашением личной информации об участниках конфликта. С собраниями, на которых одни жарко обличали, а другие – не менее жарко защищали. Со стороны все это было похоже на театр абсурда или на странный цирк. Выглядело так, будто взрослые играют в игру, которая их глубоко вовлекает, которая очень для них важна, и главное – приносит удовольствие...

...Что ты ощущаешь, когда на твоих глазах взрослый выливает на другого ребенка (пускай тот ошибся, кого-то ранил, задел) огромный, диспропорциональный объем ненависти и осуждения? Когда взрослые играют в странные коллективные игры и получают от этого удовольствие, которое – ты уже в пятнадцать лет понимаешь – получать не должны?
Это просто. Ты ощущаешь, что взрослым нельзя доверять. И что ты больше не будешь сотрудничать с администрацией. Это начало зерна асоциальности, которое будет разрастаться и разрастаться (как было со мной – к концу учебы я черпала самоуважение в основном из того, что вижу взрослых определенного типа «насквозь»).
Но вот что сложнее. Что ты чувствуешь, когда вся школа обсуждает безнравственность четырнадцатилетних девочек, не умевших справляться с эмоциями, а потом – спустя три месяца, полгода – ты где-то: на выходе из класса, в коридоре, в туалете на перемене – слышишь, что кто-то из учителей в школе спит с выпускницами, а может быть, и со старшеклассницами. Когда ты начинаешь задумываться: вот этот? Или тот? Был ли он в числе тех, кто обсуждал «моральное разложение» и «деградацию»? Что он сказал?
Что ты чувствуешь, когда процессы об аморальности детей и вот это, второе – существуют одновременно?