Леонид Кондратенко (leokondrat) wrote,
Леонид Кондратенко
leokondrat

Categories:

Повесила в "Фэйсбуке" Marina Granatstein (продолжение, до окончания еще ого-го)

ДЕВОЧКИ
За год с небольшим до того, как я очутилась в Эрисмана с передозировкой, мою подругу (назовем ее X) и еще одну девочку, тоже приятельницу Y, исключили из школы – «за аморальное поведение». Нет, они не бегали по школе голые. Они обидели другого ребенка. Точнее говоря – написали другому ребенку письмо: дурацкое письмо, полное пассивно-агрессивных шуток.
Когда обо всем стало известно взрослым – в середине дня, на перемене – восьмиклассниц X и Y остановила в коридоре классная. На повышенных тонах она сообщила, что X и Y – аморальные звери, которые преступили нормы, нарушили законы и тд и тп, что от занятий они отстранены (не «на три дня», а в принципе), что на них противно смотреть, и они могут убираться прочь. Насильно детей за дверь не выкидывали, но и уйти на улицу в шоковом состоянии им не никто не помешал. Родителям, естественно, не позвонили...

...Но вот что сложнее. Что ты чувствуешь, когда вся школа обсуждает безнравственность четырнадцатилетних девочек, не умевших справляться с эмоциями, а потом – спустя три месяца, полгода – ты где-то: на выходе из класса, в коридоре, в туалете на перемене – слышишь, что кто-то из учителей в школе спит с выпускницами, а может быть, и со старшеклассницами. Когда ты начинаешь задумываться: вот этот? Или тот? Был ли он в числе тех, кто обсуждал «моральное разложение» и «деградацию»? Что он сказал?
Что ты чувствуешь, когда процессы об аморальности детей и вот это, второе – существуют одновременно?
Я долго не могла это сформулировать, но кажется, вот так. Ты решаешь, что взрослые живут в какой-то другой, параллельной, реальности. Что этим взрослым можно все или почти все. А еще возникает странное чувство, чувство двойственности. Что есть два плана. На одном происходит – одно, на другом – совсем другое. И никто этого не замечает...
...Но разбираться никто и не пытался. Вместо этого случилось многонедельное обсуждение «нравственной деградации» восьмиклассниц, разворачивавшееся буквально на каждом углу. С запойным разглашением личной информации об участниках конфликта. С собраниями, на которых одни жарко обличали, а другие – не менее жарко защищали. Со стороны все это было похоже на театр абсурда или на странный цирк. Выглядело так, будто взрослые играют в игру, которая их глубоко вовлекает, которая очень для них важна, и главное – приносит удовольствие...

...Что ты ощущаешь, когда на твоих глазах взрослый выливает на другого ребенка (пускай тот ошибся, кого-то ранил, задел) огромный, диспропорциональный объем ненависти и осуждения? Когда взрослые играют в странные коллективные игры и получают от этого удовольствие, которое – ты уже в пятнадцать лет понимаешь – получать не должны?
Это просто. Ты ощущаешь, что взрослым нельзя доверять. И что ты больше не будешь сотрудничать с администрацией. Это начало зерна асоциальности, которое будет разрастаться и разрастаться (как было со мной – к концу учебы я черпала самоуважение в основном из того, что вижу взрослых определенного типа «насквозь»).
Но вот что сложнее. Что ты чувствуешь, когда вся школа обсуждает безнравственность четырнадцатилетних девочек, не умевших справляться с эмоциями, а потом – спустя три месяца, полгода – ты где-то: на выходе из класса, в коридоре, в туалете на перемене – слышишь, что кто-то из учителей в школе спит с выпускницами, а может быть, и со старшеклассницами. Когда ты начинаешь задумываться: вот этот? Или тот? Был ли он в числе тех, кто обсуждал «моральное разложение» и «деградацию»? Что он сказал?
Что ты чувствуешь, когда процессы об аморальности детей и вот это, второе – существуют одновременно?
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments