Леонид Кондратенко (leokondrat) wrote,
Леонид Кондратенко
leokondrat

Островки памяти. Потеря карточек.

Оригинал взят у leokondrat в Островки памяти. Потеря карточек.
В Райисполкоме в середине марта 1942 года я шла по длинным коридорам Фрунзенского Райисполкома и искала комнату 323, вдруг навстречу мне показалась знакомая — это была Тамара Николаевна Верниковская. Мы обрадовались друг другу.
— Что вы тут делаете, Галя? — спросила она.
— Ищу комнату 323.
— Здесь такой комнаты нет. Ну, расскажите, как вы там живете? — спросила она про нашу работу.
Рассказать было о чем. Дело в том, что наш маленький коллектив, филиал московского института “Органических продуктов и красителей”, находившийся на территории Технологического института, при выбитых окнах, без электричества, без газа, при неработающем водопроводе и канализации, без вентиляции, без какой-либо внешней энергии наладил выпуск лекарства — красного стрептоцида.
— Пойдемте Галя, Вы мне все расскажете.
Мы пошли по коридору... Надо рассказать кто такая Верниковская. Она инженер-химик, до войны работала в Технологическом институте на кафедре “Органических продуктов и красителей”. Года два тому назад она успешно разработала эффективный метод крашения хлопчатобумажных тканей и сумела внедрить его в промышленность. В то время это был серьезный успех, и она сразу, как говорят, “пошла в гору”. Она защитили диссертацию, вступила в партию, и перед самой войной была выбрана депутатом Райсовета. Когда началась война, всех депутатов забрали в Райкомы или в Райисполкомы, ушла и Тамара Николаевна. Кем она там работала и куда она ушла, я не интересовалась, у нас было шапочное знакомство. Я работала в то время в филиале Института органических продуктов и красителей, расположенном на территории их кафедры, так что наши комнаты, то есть комнаты кафедры и филиала выходили в один коридор, и мы ежедневно виделись, но с Тамарой Николаевной я близко знакома не была. Мы пошли с ней до конца коридора, свернули в сторону, подошли к двери, у которой толпились несколько человек. Мы прошли внутрь, в просторную, но почти пустую комнату. Там стояло два письменных стола у разных стенок, у каждого стола по два стула — для работника исполкома и посетителя, и еще дешевый канцелярский шкаф для бумаг. Напротив была дверь в кабинет Тамары Николаевны. Но до кабинета мы не дошли, нас остановила помощница Верниковской и сказала, что ее очень просят выслушать люди.
— Но ведь сегодня не приемный день, пусть приходят в понедельник.
— Но они очень просят.
— Ну хорошо, пусть зайдут.
Помощница открыла дверь, что-то сказала, и в комнату не вошла, а ввалилась целая куча народа. Но, когда они разместились, их оказалось всего 5 человек — 2 женщины и трое детей. Женщины что-то кричали. Они поставили впереди детей, а сами, крича, упали на колени. Сразу понять было невозможно, но потом до меня дошло, что они говорят о потере хлебных карточек. Так вот оно что, подумала я, значит, Тамара Николаевна заведует отделом выдачи продовольственных карточек. Она самый главный человек в районе. От ее действий и решений, может быть, зависит жизнь людей.
Женщины поставили детей в ряд. Справа стояла девочка лет 10, одетая не по погоде. Было еще очень холодно, мороз, несмотря на середину марта, держался ниже минус двадцати. На ней было не зимнее пальтишко, из которого она выросла. Как палочки торчали тоненькие ручки и ножки, на ногах были мальчишеские ботинки, чулки без рейтуз, руки без перчаток, на голове вязанный платок, она стояла и тряслась от холода и голода. Рядом был мальчик лет 8-ми. Он был одет получше, зимнее пальто с воротничком из дешевого меха, ушанка из дешевой материи, подбитая ватой с кроличьем мехом. Он тоже трясся от холода и голода. Третий ребенок, я не поняла, мальчик или девочка, был одет уже гораздо лучше. В шубке из кроличьего меха, в валенках с галошами, теплая шапка была сверху повязана платком, завязанным на спине узлом. Женщины стояли сзади и, перебивая друг друга, плача, кидаясь на колени, что-то рассказывали. Тамара Николаевна обратилась к ним:
— Ну, перестаньте кричать, пусть рассказывает кто-то один, вот вы.
Та стала рассказывать, что она и ее сестра с детьми живут вместе, одной семьей. Эти трое — дети ее сестры. Она обычно ходила выкупать продукты для всей семьи. Два дня назад она пошла за хлебом, взяв все карточки, получила хлеб, пошла назад, и у какой то подворотни обнаружила, что у нее нет карточек. Ни в кармане, ни в руках, нигде. Она побежала назад в магазин, посмотреть, не обронила ли по дороге или в магазине, не передал ли кто-то продавцу. Ничего не было. Она рыдала, просила спасти детей:
— Пускай погибну я, только детям дайте.
Дети стояли впереди и тряслись. Когда она кончила рассказ (она говорила, про какую-то подворотню, про людей, которые стояли и могли вытащить из кармана), наступила пауза. Я подумала — может быть, она все врет, может быть, она сама украла эти карточки и говорит, что потеряла. Такая мысль, наверное, пришла и Т.Н. и ее помощнице, возникла пауза. И вдруг, в этом молчании раздался страшный отчаянный крик: "Не дадут". Это закричал 8-летний мальчик, стоявший в середине между детьми. Был такой ужас в его крике. Было не только отчаяние, была обида, была уверенность, что ничего хорошего не будет, и в то же время немножко надежды. Дети сразу заревели. Все трое. Что же это такое, подумала я. Ну причем здесь дети. Не все ли равно им, кто взял или украл, или потерял эти карточки, ведь обворовали детей. Они же умрут. Они уже два дня ничего не ели. Первая очнулась Т.Н.: “Мы вам конечно дадим...” Женщины опять кинулись на колени и хотели поцеловать руки Т.Н. Она, конечно, не дала, подняла их. — Мы дадим вам, но за прошлое не дадим — Хорошо, хорошо, закричали женщины — потом, рабочие мы вам не можем дать, мы вам дадим иждивенческие.
— Хорошо, пускай иждивенческие, хорошо, хорошо, спасибо.
Т.Н. обратилась к своей помощнице:
— Надо поскорей написать, оформить документы, сегодня суббота, чтобы они еще сегодня получили карточки.
— Извините меня, — обратилась она ко мне.
— Ну конечно, о чем вы говорите, — ответила я и ушла.
Прошло много десятилетий, а я как сейчас вижу стоящих передо мной в ряд трех детей — замерзших, голодных, дрожащих, а сзади двух женщин на коленях, и слышу истошный крик ребенка: “Не дадут!”


В трамвае. Я думаю, что этот эпизод произошел 22-го мая. С 1-го мая 1942-го года в Ленинграде пустили трамвай. Ввели всего 5 маршрутов. Я жила тогда на углу Литейного и Чайковской. По Литейному ходил трамвай, девятый номер. Я решила поехать навестить брата, который находился в госпитале из-за цинги и истощения. Он был офицер, врач, годом раньше кончил медицинский институт и был мобилизован в Балтфлот. Я доехала по Литейному до Невского. По Невскому ходили 2 трамвая, четвертый и седьмой номер, четвертый шел на Васильевский. Народу было очень много на остановке, подошел трамвай, много пассажиров выходили, и многие втискивались в вагон, меня буквально подняли наверх. Одеты все были по-зимнему, хотя был конец мая. На мне был одет суконный жакет, подбитый ватином с подкладкой из отцовского пиджака с большим внутренним карманом, а поверх было еще одето зимнее пальто. Во внутреннем кармане жакета лежал бумажник. В нем было все самое ценное: карточки, комсомольский билет, паспорт, наверное профсоюзный билет и может быть деньги, мы недавно получили зарплату за много месяцев. Меня сразу протолкнули почти к центру вагона и, ощупывая себя, я почувствовала, что нет бумажника. Я хорошенько проверила все вокруг — бумажника нет. Я пришла в ужас. Там же карточки, там же не только хлебные, там и продуктовые карточки, значит я и хлеба не буду иметь, ни в столовой не смогу отовариться, что же я буду делать. Была мысль о Тамаре Николаевне, я же видела, как она этим бедным детям дала карточки. Я туда ни за что не пойду, она подумает, что я притворилась. Лучше умереть. Комсомольский билет — меня исключат из комсомола или дадут строгий выговор, для меня это было тоже очень важно тогда... Паспорт... В общем, конец света. Ну хлеб, со мной Леня, брат, немножко поделится, а остальное? Я ищу внизу на полу, около ног раздвигаю людей, меня толкают вперед, а я лезу назад. “Что вы девушка, что-то потеряли?” Я боюсь сказать. Услышат, что я потеряла карточки, все кинутся смотреть, кто-нибудь заберет себе. Я молчу, расталкиваю людей в полном отчаянии. Это конец жизни, конец света. И вдруг слышу голос кондуктора: “Кто потерял бумажник?” “Я, я!” Я пробираюсь к кондуктору через толпу, а сзади раздаются крики: “Может не она, может врет она”. Я говорю: вот моя фамилия, там в бумажнике мой комсомольский билет, мой паспорт, моя фотография. Люди сзади спрашивают: “И карточки?! Проверьте, она ли, посмотрите на фотографию”. Кондуктор раскрывает паспорт и сзади крик: “Не похожа, это не она”. Конечно, не похожа. Там фотография 16-летней девочки, только что получившей паспорт, вернее сфотографированной для паспорта, а здесь изможденная после холодной голодной зимы женщина с отекшим лицом, с печальными чертами. Совершенно не похожа. Кондуктор посмотрела, сложила документы, вручает мне и говорит: “Вот его благодарите”. Около нее стоит пожилой мужчина интеллигентного вида, довольно высокий с глубокими голубыми глазами. Я благодарю его, он проходит вперед, я иду за ним, говорю: “Пойду тоже выйду”. “Выйди, выйди девушка!” — говорят женщины из трамвая. А у меня под мышкой завернутый в газету лежит хлеб, около килограмма. Тогда получали по 500 грамм. Я выхожу вместе с ним около Петершуле. Начинаю его благодарить и даю ему этот хлеб. Он не берет, молчит, качает головой. У хлеба есть довесок, грамм 150. Я ему пытаюсь вручить этот довесок. Он молча кладет свою руку мне на плечо, будто говоря: “иди, мол девочка, иди”. “Ну, хотя бы скажите свою фамилию?” Он молчит, поворачивается и уходит.


На работе. Начало 44-го года. Я работаю в ГИПХе. В комнате, как обычно, у меня лежала на стуле, около моего стола сумка, в которой были документы и деньги. Собираясь идти обедать, я обнаружила отсутствие хлебных карточек. Взять их вытащить из сумки мог только один человек. Недавно к нам пришла новая лаборантка, которая раньше здесь не работала, а остальные люди были все очень близкие, мы вместе переживали тяжелые годы блокады. Я почти никому не сказала об этой потере. Вечером сидела одна в лаборатории, идти домой не хотелось, потому что есть было нечего, деньги, которые у меня были, я в предыдущие два дня истратила на хлеб, купив 200 грамм. Сидела и проводила опыт, что-то записывала. Вдруг сзади открылась дверь. Я даже не повернула головы. Думала, что пришел кто-нибудь из сотрудников, работающих в этой комнате, может быть, дежурный из команды ПВО? К моему столу подошла Наталья Михайловна Федорова — старший научный сотрудник, с которой мы работали еще в НИОПиКе. Она недавно защитила диссертацию и получала дополнительный, так называемый «академический» паек. Она держала под мышкой буханку хлеба, села и стала меня отчитывать. “Как же вы могли, Галя, об этом никому из нас не сказать, что же мы вам, чужие люди, что ли?”. Я сперва стала отказываться от хлеба, но потом приняла, подумав: но я ведь тоже помогала, я ведь тоже в 41-ом году и в 42-ом делилась своим хлебом с Черновыми, в самые трудные дни отнесла кусок хлеба Н.А. Толмачеву. Вот, собственно говоря, и все.
Все три случая наткнулись на взаимопомощь людей, таких же голодных и изможденных. Взаимопомощь была очень велика во время ленинградской блокады.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments