October 5th, 2021

Продолжение после дыры во времени (Без "Фэйсбука" было не продолжить).Продолжение следует

Странное ощущение от мира без "Фэйсбука". Но, поехали дальше:

"...Я долго не могла это сформулировать, но кажется, вот так. Ты решаешь, что взрослые живут в какой-то другой, параллельной, реальности. Что этим взрослым можно все или почти все. А еще возникает странное чувство, чувство двойственности. Что есть два плана. На одном происходит – одно, на другом – совсем другое. И никто этого не замечает.
Вообще, «двойственность» - ключевое свойство для описания опыта моей школы, и кажется, не только у меня. Выпускники говорят: ой, кажется, это были какие-то параллельные реальности - мы что, учились в разных школах? Или: зачем он пишет о травмах от школы, мои друзья травмированы больше – и молчат; все равно ведь школа лучшее место на земле. У нас было очень много вещей, которые подчинялись принципу странной и непонятной тогда для меня диалектики. Например: в школе происходил постоянный интенсивнейший обмен информацией об учениках. Как это ни печально, шел он не только внутри педсостава. Приватную информацию об учащемся могли разгласить чужому родителю. Мою маму, пришедшую в учительскую по делу, могли рутинно попытаться вовлечь в обсуждение внешности и проблем адаптации чужого ребенка – и очень удивлялись, когда она этот разговор поддерживать отказывалась. Одним словом, информация о детях была собственностью Школы, и в глазах некоторых людей у этой информации не было ни этических, ни сколько бы разумных преград.
При этом данными, на которые родители имели право (то есть, сведениями об успеваемости их детей) с ними делились уже не так охотно. Нормой была ситуация, когда у ребенка появляется одна двойка, но об этом молчат: «не вмешивайтесь, не мешайте учить ваших детей». Потом, когда двоек накапливалось три, четыре, миллион – родителей вызывали в школу, чтобы огорошить: ваш отпрыск в очереди на отчисление...
...У нас было очень много вещей, которые подчинялись принципу странной и непонятной тогда для меня диалектики. Например: в школе происходил постоянный интенсивнейший обмен информацией об учениках. Как это ни печально, шел он не только внутри педсостава. Приватную информацию об учащемся могли разгласить чужому родителю. Мою маму, пришедшую в учительскую по делу, могли рутинно попытаться вовлечь в обсуждение внешности и проблем адаптации чужого ребенка – и очень удивлялись, когда она этот разговор поддерживать отказывалась. Одним словом, информация о детях была собственностью Школы, и в глазах некоторых людей у этой информации не было ни этических, ни сколько бы разумных преград.
При этом данными, на которые родители имели право (то есть, сведениями об успеваемости их детей) с ними делились уже не так охотно. Нормой была ситуация, когда у ребенка появляется одна двойка, но об этом молчат: «не вмешивайтесь, не мешайте учить ваших детей». Потом, когда двоек накапливалось три, четыре, миллион – родителей вызывали в школу, чтобы огорошить: ваш отпрыск в очереди на отчисление.
Никто не думал, какой стресс при этом создается целым семьям, и особенно – детям, которые оказывались между молотом и наковальней, пытаясь как-то удержаться на плаву (забегая вперед, скажу, что стресс у детей вообще не рассматривался в нашей системе как что-то дурное – и это принесло свои уродливые плоды).
Еще один пример двойственности. Взрослых было много, очень много. Они были интенсивно, глубоко, с погружением вовлечены в жизнь школы. Они интересовались детьми, даже, иногда, слишком – но при этом могли демонстрировать странное пренебрежение. Они могли днями и неделями обсуждать, пристойны ли – с сексуальной точки зрения - распущенные волосы у восьмиклассницы, но при этом не замечать очевидных, бросающихся в глаза сигналов неблагополучия.
Двойственность касалась даже учителей – были учителя, которые «что-то решали» и учителя, которые просто приходили в школу работать, оставаясь, каким-то образом – это ощущалось – вне системы. И конечно, касалась она детей.
Я еще учась в школе, чувствовала, что «хороший» гимназист каким-то странным образом не может существовать без «плохого», что существование второго проясняет, укрепляет существование первого. Но не могла тогда понять, почему так. А теперь, кажется, понимаю.
Но сперва, пожалуйста, давайте немного сменим тему (на самом деле – действительно немного, все связано между собой) – и поговорим о нашей драгоценной системе сортировки. Той самой – ценной, важной - той, которой гимназия настолько гордится, что трогательно лелеет текст о ней на главной странице сайта.
Итак, СОРТИРОВКА.
Чем она была на самом деле? И – зачем она была?
Я ниже упомяну и травматичность угрозы выбраковки для детской психики, и то, как она способствует злоупотреблениям (общие места, банальности, но повторение – мать учения). Но сперва давайте обсудим практический смысл бесконечного (продолжающегося и после первичного набора по конкурсу) «искусственного отбора».
Он полезен для результатов обучения? Нет. Очевидно, что страх быть выкинутым на мороз не помогает, а мешает учиться и усваивать информацию (сейчас это уже пишут на каждом столбе, но интуитивно многим было ясно и 20 лет назад). Бессмысленна бесконечная сортировка и для условного общества: повзрослев, создать лекарство от рака или царь-бомбу могут не только номера 1, 2 и 3 в рейтинге, а, к примеру, 525 и 812 (или вообще какие-нибудь троечники, не прошедшие тест). Для общества нет пользы набирать 300 детей и оставлять из них 150 «более лучших»: полезнее, если хорошо учить будут все три сотни (собственно, для общества выгоднее, если хорошо учить будут вообще всех, но это – не тема сегодняшнего разговора).
Бесконечная отбраковка детей лишает систему обратной связи. Если мы просто выкидываем неудачные результаты эксперимента за окно (то есть, простите, указываем на дверь тем, у кого просела успеваемость), это избавляет от множества важных – необходимых – вопросов, как то: так ли хороша на самом деле программа? Сбалансирована ли она с учетом возрастных особенностей? Выполняет ли свою роль отборочный тест? И – еще более важных: комфортно ли детям в школе? Нормальные ли у них отношения с педагогом по предмету, с одноклассниками? Все ли, вообще, в порядке?
Самое важное: в идее отбраковки неудачников имплицитно содержится мысль, что в плохой учебе дети виноваты сами: попались плохие качеством. Этим она калечит самооценку детей, зато оберегает самооценку плохих преподавателей. Она позволяет некоторым из них оставаться плохими, вредными, бездарными на протяжении многих лет, считая себя при этом - гениями педагогики: ведь счет предъявляется всегда только детям, а не им.

По мотивам

Мне то после моей 239 очевидно. Учителя просто присваивали себе чужие заслуги. Они набрали в многомиллионном Питере самых одаренных детей, в которых одаренные родители и талантливые педагоги годами вкладывали свой труд. И объявили все их достижения своими. Мы в 239 не развивались особенно. Мы просто уже были там с первого дня довольно развитыми детьми. Там естественно любили поговорить о том, что все это достижения школы.
Школа чему-нибудь научила?
К постоянному стрессу приучила. Там было немало учителей-садистов. Пожалуй, это главная особенность школы, садисты тамошние.
Ты должен быть "всегда готов". На тебя могут орать, тебя могут оскорблять, тебе могут лезть в штаны немолодые люди. Не обращай внимания и держи уровень! Кругом мудаки? А ты держись!

Повесила в "Фэйсбуке" Vera Yudovina (моя одноклассница из 239, бывшая учительница математики в 610)

Если б я была министром образования.
Часть первая. Мечты.
Я бы отменила специализированные школы, вообще. Бесплатная общеобразовательная школа с базовой программой, инклюзией в самом широком смысле, самым смешанным детским составом, честным подходом к обучению и профессиональными учителями.
Но я бы создала тоже бесплатные научные центры с возможностью изучения латыни, греческого, высшей математики, астрономии и литературы и чего хочешь. И чтобы эти центры не давали НИКАКИХ бонусов. Вот хотите общаться о высоком, создавать для себя среду, соревноваться в олимпиадах - ради бога. Но чтобы ни для поступления, ни для чего это не помогало. Что-то мне подсказывает, что эти центры не будут переполнены. Но и пусты тоже, надеюсь, тоже не будут.
Потому что, друзья мои, мало того, что базовые школы превратились в гетто, где невозможно ничему учиться и ни к чему подготовиться, но и элитные школы создали гетто, мало того, что понятия не имеющее об окружающем мире, мало того, что вконец развращенное идеей избранности, но и тоже подчас неспособное сдать базовые экзамены.
Потому что они там пустяками не занимаются. Более того, когда мы с моей дочерью, которая учится просто в математической школе, стали обсуждать возможность колледжа, то оказалось, что этот путь для нас закрыт, потому что там конкурс аттестатов, а аттестаты у тех, кто с пеленок изучает латынь или высшую математику, намного хуже, чем у тех, кто всего этого не изучает.
Увеличивающийся конкурс в элитные школы, усложняющиеся с каждым годом вступительные экзамены (а я знаю, о чем говорю) окончательно снесли крышу у родителей, и все детство многих несчастных малышей подчинено не развитию, не играм, а, не побоюсь этого слово, насилию. Я бы назвала это геноцидом. Тысячи способных детей, маленьких детей, которые ещё не могут выбрать для себя прекрасное будущее, живут в атмосфере одержимых безумной идеей родителей и под страхом "не справиться".
Я уж не говорю, что на эта гонка - настоящие золотые прииски. Курсы подготовок к школам и олимпиадам создаются как грибы в выходные и будни за немалые деньги.
Часть вторая. Реальность, которая мечты.
Реальность такова, что мы, именно мы живем в этом дурацком обществе, не понимающем личных границ, мы - талантливые и бездарные, святые и порочные- работаем в элитных и дворовых школах, мы отдаем туда наших чудесных детей. Все мы - там. Мы не жертвы, мы - авторы.
И, когда мы уже там внутри то не существует никакой системы, а существует живая прекрасная Марья Ивановна, и живой веселый маленький Петя Иванов, который - каким бы он ни был - затравленный сумасшедшими родителями в элитной школе или свободный ребенок в дружной семье или ребенок из неблагополучной семьи - каждое утро идет и надеется , что сейчас она расскажет ему что-то важное и интересное. И я надеюсь, что, чем заботливей и внимательнее мы будем относиться к Марье Ивановне, к Пете Иванову и друг к другу, тем больше шансов, что что-то будет меняться.

Продолжение (продолжение следует)

А что если плохо не все? Если многие предметы и преподаватели – до сих пор нравятся? Если нашлись друзья? Что если тебе много лет подряд говорили, что это место – лучшее, а кроме него – толком ничего и нет, что здесь учатся «особенные», «правильные» люди, а там, снаружи – простые и неинтересные? Что если сам перевод из школы в школу подается – и воспринимается - не как что-то, полезное для тебя, не как попытка найти для тебя место, где тебе будет комфортнее – а как доказательство того, что ты не справился, что ты недостаточно хорош, не удержался, не достоин компании лучших людей города? Что если тебя не переводят, а «выгоняют»?
У нас постоянно говорили: «выгнать». Создание ситуации, когда в конце 20 века такой язык нормализован в подвластной тебе детской культуре, я считаю отдельным унизительным и скотским эффектом системы.
Теперь о сексуальных злоупотреблениях (я, кстати, не считаю их каким-то отдельным изолированным злом. Все зло взаимосвязано). Система бесконечного отбора – в которой всегда есть аутсайдеры, андердоги, люди «условно пригодные», «на пороге вылета» - создает идеальную почву для самых грязных злоупотреблений детьми в природе. Ребенок, поставленный перед выбором: дать себя потрогать или прийти к родителям (часто болезненно амбициозным) и сказать МЕНЯ ОТЧИСЛИЛИ, выберет первое значительно чаще, чем вы думаете.
Но, повторяю, даже если эта система не используется для прямого шантажа, уничтожения детей, она потенциально травматична всегда...

...Если бы наша школа изначально называлась гимназией древних языков, это была бы совсем другая история, как я подозреваю, значительно здоровее.
Но ведь дело было не только в этом. Все было не только ради латыни и греческого. Нас набирали не как способных к языкам или интересующихся языками, а как «умных». И добыть из нас сортировкой пытались не «более хороших филологов». Но кого? «Самых» умных? Культурную элиту? Я думаю, мало кто мог бы внятно ответить на этот вопрос. «Отбор и селекция» в нашей системе не имели не только практического смысла (набрать «более достойных»), но и конкретной четко определимой цели...

...И тут я подумала вот о чем. Что нужно иметь в голове, какими соображениями руководствоваться, чтобы создавать «идеальную школу», школу, где (как все время сообщалось нам) детям будет свободно и хорошо – заранее закладывая идею отбраковки этих же детей? Как можно создавать школу-рай, держа в голове, что от кого-то из тщательно отобранных деток (шесть человек на место, не шутки) непременно избавятся в процессе? Как можно было создавать «семью», заранее предполагая, что кого-то из нее будешь гнать, что кто-то будет не очень-то и нужен – и не обратить внимания на то, что в этот концепт изначально вписана травма для части детей?
Причем наиболее вероятна эта травма будет для тех, кому школа изначально была нужнее всего. Для тех, кто мечтал о принятии. Для тех, кто нуждался в том, чтобы принадлежать к общности. Для тех, у кого проблемы дома. Для тех, кто уже в одиннадцать-двенадцать лет отчаянно решает вопрос – достаточно ли я хорош?
Зачем закладывать в мастер-план отбор, если у него нет никакого практического оправдания и, по сути, нет цели?
И сейчас, как мне кажется, я это поняла. Все довольно просто и очень грустно.
Постоянный жесткий отбор - как и хронический стресс у детей - создают впечатление исключительности и превосходства системы.
Просто учить детей – учить всех, кого взял, брать ответственность, стараться, тянуть – это, ну… просто школа. Пускай и с классным обучением древним языкам. Но если уходит и отсевается куча детей, якобы оттого, что не в состоянии справиться с программой - значит программа наверняка безумно сложная, так? Уникальная. Особенная. Лучшая в городе. В ней есть что-то – ну, такое, чего нигде больше нет и быть не может.
Процессы сортировки имплицитно создают впечатление, что внутри системы идет какой-то особенный, уникальный процесс - буквально алхимическое превращение навоза в золото. Процесс, за который имеет смысл дорого платить. Отбракованные дети становятся залогом того, что тем, кто в системе удержался, дадут что-то ценное и важное. Залогом того, что люди внутри системы заняты серьезными делами. Все слышали слово инклюзия, так вот – наша гимназия была основана на принципе эксклюзии. Исключительности в смысле отделенности от остальных школ (я, как зомби, верила, что во всех остальных заведениях города, кроме нашей школы, учиться было немного стыдно, и продолжалось это лет до тридцати)...

(По моему, это в чистом виде глубоко советская идея создания параллельной реальности для "не быдла", школа-для-умных-с-точки-зрения-постсоветского-человека, куда-то должны ходить в детстве будущие студенты ЕУ? - прим. ред. )

По мотивам

Все это в чистом виде ярмарка родительского тщеславия, мне кажется. Никакого соревнования не происходит, те, кто пришел в нашу 239 из математического кружка "Дворца пионеров" так и остались недосягаемыми, то, что написала Вера Юдовина абсолютно правильно. "Дворец пионеров" был нужен. Там учились математике, там учились боксу, там учились шахматам. Учились хорошо. Чемпионы мира оттуда.
А в школе детей муштровали и хвастались ими друг перед другом. Все.
Спецшколы вообще не нужны.