March 15th, 2011

Сегодня в мире

"Слава Богу, злорадства по поводу японцев в ленте увидеть не довелось. А вот без "арабских зверей" не обошлось. Пришлось провести санацию. Фашистского дерьма в моей ленте не будет, без вариантов. Кто именно назначается "зверями" не имеет значения. Событие, которое используется как повод, чтобы дать выход своему внутреннему дерьму, оправданием и обоснованием не является. Даже если оно ужасно", написала у меня в ленте Людмила Петрановская

Про фашизм

"Тут меня спрашивают, что я называю фашизмом.
Вспомнила, что какое-то время назад по инициативе моего друга из Киева Фреда было у него в журнале обсуждение, как это дело определить. Там я и свое понимание пыталась сформулировать. Вот нашла, привожу с некоторыми сокращениями и добавлениями:

"Это система убеждений, в которой некие свойства людей (раса, национальность, вероисповедание, сексуальная орентация, состояние физического и психического здоровья, образ жизни и др.) становятся основанием для:
-- мысленного объединения всех людей, обладающих этим признаком, в "группу" лишь на основании этого признака
-- приписывание этой "группе" неких свойств (обычно негативных) или некоего ожидаемого поведения (обычно плохого) на основании того самого признака (все евреи-- жулики, все чеченцы -- звери, все инвалиды -- паразиты, все геи -- совратители малолетних, все наркоманы -- преступники и т. д.)
-- приписывание себе и другим людям, не принадлежащим к "группе" права принимать решения по поводу жизни, места жительства, образа жизни, прав и обязанностей и т. д. людей из "группы" и претворять эти решения в жизнь как законными, так и незаконными методами
-- обоснование, оправдание и даже возведение в ранг "должного" по отношению к людям, принадлежащим к "группе", насилия и неуважения во всех формах, вплоть до стремления к их тотальному уничтожению.

Говоря иначе, это система убеждений, выдвигающая этику, альтернативную этике Канта, этику, в которой человек не является субъектом, он познаваем, предсказуем, и на основаниии каких-то его признаков можно судить о его вероятных моральных выборах, а один человек (или государство, партия, группа людей) может выносить вердикт о большей или меньшей ценности другого", - пишет у себя в ЖЖ Людмила Петрановская
Читать целиком

Я тяжело переживал происходящее.

"Несколько раз мне снился навязчивый сон: будто бы сижу я в огромном зале, полном народу, все аплодируют, кричат, а на трибуне - Сталин. Он только что говорил речь, и вот его прервали аплодисментами. Он берет графин с водой, наливает ее в стакан и хочет выпить. Я один знаю, что вода в графине отравленная, но ничего не могу сделать. Я кричу: "Не пей, не пей!", но мой голос не слышен из-за оваций и криков. Я хочу бежать к трибуне, но народу столько, что пробиться нельзя. Страх, что Сталина убьют, преследовал меня как кошмар, я буквально заболел от этого.

В нашей школе учились всего два еврея. Один, Иосиф, был парень довольно неприятный: какой-то заискивающий, подобострастный и в то же время навязчивый, бесцеремонный. Я не любил его, и мы не дружили. О другом же никто, кроме меня, не знал, что он еврей, фамилия у него была украинская. Он жил рядом со мной, и мы обычно шли в школу вместе. Я видел его отца и мать и знал, что они евреи. Друзьями мы не были, и наше общение ограничивалось дорогой в школу. Теперь меня мучил вопрос: неужели его родители тоже хотят убить Сталина?

Наконец одним утром чаша народного негодования переполнилась, и Иосифа начали избивать. Случилось это на перемене, на школьном дворе. А главное, стали его избивать те самые приятели, с которыми он водился, к которым больше всего лип. Толпа собралась большая, и всякий норовил его пнуть или ударить. Объяснений или призывов никаких не требовалось; все просто понимали, что его можно бить, никто за это не накажет. Несчастный же этот Иосиф вместо того, чтобы уйти после первого избиения, потащился зачем-то в школу, норовил всем своим видом показать, что он хороший, что он со всеми и нисколько не обижается. Поэтому его били и на следующей перемене, и на следующей, а он все так же, с жалкой улыбкой, продолжал липнуть к своим приятелям, и чем больше его били, тем больше он, казалось, приглашал продолжать.

Видно, он никак не мог свыкнуться с мыслью, что нет у него больше приятелей, что он один против всех. Он хотел со всеми, готов был унижаться и заискивать, терпеть побои и издевательства, только чтобы не остаться одному. Каждый раз после перемены тащился он в класс весь в крови, с распухшими губами и все пытался заговорить с кем-нибудь как ни в чем не бывало. Он верил, что теперь-то уж все кончилось, все прошло и будет по-прежнему. На следующей же перемене начиналось все заново. Учителя только говорили ему сурово: "Пойди в туалет, умойся". И никаких расспросов", - вспоминает Владимир Буковский

Консул трижды сказал: "Отрекись от Иисуса Христа".

Давным давно, лет 15-18 назад, собрался я в Израиль. Вроде бы, кажется, могу, половинка. Где-то от кого-то слышал, довольно распространенный миф, что национальность они там по маме считают.
И никаких не нужно дополнительных тестов, бери билет и в самолет. А потом, если денег не брать у Израиля, то можно ехать на все четыре. Туда то мне и было надо.

Хвост огромный в кабинет...Пожилая семейная пара с анкетами разбирается. Муж объясняет жене: "Да ты что!? Да как я мог в части справлять религиозные праздники еврейские. Да ты представляешь себе что бы тогда было?! Да я же офицер! Меня бы...Я и не знал ничего...Они же здесь сразу все поймут!" Жена отвечала коротко: "Пиши, тебе сказала!" ...

.. Потом государство Израиль предложило мне в последний китайский раз выйти в коридор на десять минут, там подумать спокойно как следует и написать то, что ему, Израилю, от меня нужно.

Через десять минут я вошел снова, посетовал, что не совершал обряд инициации нигде и никогда, поэтому мне совершенно нечего сообщить Израилю на интересующую его тему. Консул поднялся и хорошо поставленным голосом огласил решение. Израиль признает, что моя мать еврейка. Но Израиль считает, что несмотря на все на это я не еврей. Таким образом мне отказано в предоставлении гражданства и возможности вернуться на чужую для меня историческую родину.

Вышел из консульства я раздраженный. Все-таки уже некоторым образом спланировал ближайшее будущее. Да и листок этот мятый с идиотским текстом, пафосным. Хотя меня пафос занимал мало, если бы консул велел залезть под стол и прокукарекать три раза, я бы примерно то же самое чувствовал.

Пошел в газету, в "Час пик", у него в середине девяностых репутация была приличной. Главред меня выслушала, сказала что в такое поверить трудно, но вдруг...Дала мне журналиста-еврея, который будет изображать будущего репатрианта на консульском приеме, а на самом то деле за нами смотреть, правду я рассказал или соврал. Мне диктофон дали в карман...
Collapse )