March 13th, 2011

Ведь грустным солдатам нет смысла в живых оставаться...

Сегодня в 239 школу ходил. Там вечер песни, как всегда. Недалеко, срочных дел нет, одноклассников повидать.... Актовый зал красивый в нашей Аненшуле, да и вся она не без помпы.

До конца первого отделения не достоял, ушел, нечего было приходить почти к началу. Недавно юбилей справляли в официальной обстановке, Концертный зал Октябрьский, толпы учителей и учеников последних 50 лет, коньяк в буфете и три часа официальных речей для начала, туда не ходил, а в школе все выглядело человечнее. В основном дети в зале, форма, как в мое время, синяя отвратительная у девочек и какая-то нейтральная детская у мальчиков. Хотя и модернизация пришла. На входе охранник за роскошной стойкой, две вертушки как в парижском метро, одна на вход, другая на выход, огоньки мигают. Нескафе из автомата прямо в школе. И два банкомата, на переменке можно засунуть внутрь банковскую карточку и снять сколько надо. Круто. Collapse )

Я вдруг понял, что не хочу, не могу больше играть эту дурацкую роль.

"Для меня все это стало особенно очевидно, потому что - как лучшего ученика - меня назначили пионерским председателем в нашем классе, Я должен был вести эти чертовы сборы, следить за тем, чтобы все остальные пионеры выполняли свои поручения, участвовать в заседаниях пионерского руководства всей школы и тому подобное. Непосредственно мне говорили учителя, о ком я должен поставить вопрос на сборе, кого предложить исключить из пионеров или еще как наказать. Я же должен был участвовать в персональной проработке отстающих и нарушителей.

Однажды наша учительница очередной раз позвала меня на такую проработку. Как обычно, мы втроем уединились на переменке, и я должен был в присутствии учительницы отчитывать своего провинившегося одноклассника. Я начал обычные в таких случаях уже надоевшие мне формальные уговоры, говорил, что он позорит всех нас, что он должен исправиться, чтобы помочь этим всей стране строить коммунизм, как вдруг мне в голову пришла неожиданная мысль: фамилия этого парня была Ульянов, как и Ленина, и я начал говорить ему, что он позорит фамилию вождя, что с такой фамилией он обязан учиться, как учился Ленин, да еще добавил что-то о том, как бы, наверное, расстроился Ленин, если бы узнал о его поведении. Говорил я, видимо, очень красноречиво, убедительно и даже обидно, потому что вдруг он покраснел, сморщился и заплакал.

- Сволочь ты! - сказал он. - Гад! - Встал и ушел вон.

Учительница была в восторге от такого эффекта, хвалила меня, а я вдруг почувствовал себя действительно гадом и сволочью. Я вовсе не чувствовал, что парень кого-то позорит, и никакого зла на него не имел. Я просто привык формально произносить слова, которые от меня требовались, и все, кому я их до сих пор говорил, понимали, что я говорю неискренне, только чтоб от меня отвязались. Никто на меня не обижался, и со всеми я был в приятельских отношениях", - вспоминает школу Владимир Буковский