Первого января 1942-го я, сложив на детские саночки свои пожитки, — пуховое родительское одеяло, смену белья, кастрюльку на три порции супа, мисочку вместо тарелки, том энциклопедии Брокгауза со словом Санкт-Петербург, где была подробная карта Ленинграда, может быть, что-нибудь еще нужное для жизни, — впряглась и пошла к Черновым на улицу Чайковского дом два, у Летнего сада. Этот дом был выстроен когда-то для обслуживающего персонала Зимнего дворца. Там были хорошие квартиры, высокие комнаты с антресолями, а были совсем маленькие. Такую получила Женя. Она состояла из комнаты метров 13—14 и кухни такой же величины. Туалета не было. Он был общий и находился в конце коридора, куда выходили двери кухонь. Вход в комнату был через кухню. Сперва предполагалось, что я буду жить на кухне, но это потребовало бы лишний расход топлива, и я поселилась в комнате. За жилье я платила хлебом. Вернее, не платила, от платы они отказались, а помогала им. В тот период рабочие и ИТР, и я в том числе, получали 350 грамм хлеба в день, Евсей Зиновьевич, служащий — 250, Анна Иосифовна, Женя — двое иждивенцев и ребенок — по 200 грамм. Я им давала 50 грамм хлеба в день, а точнее, просто один день в неделю, обычно в воскресенье, отдавала свою карточку, по которой они выкупали хлеб. Когда норму увеличили, увеличилась и моя помощь.
В комнате рядом с дверью из кухни вдоль левой стены стояла полуторная кровать, на которой спали Анна Иосифовна, Женя и ребенок. Дальше стоял небольшой сундучок, а около него у стены венский стул. На стул я положила газеты и журналы которые нашла в углу, чтобы стул был на одном уровне с сундучком — это была моя постель, на ней можно было лежать, поджав ноги. Пуховое одеяло служило мне одновременно и матрасом и одеялом. Вместо подушки я подкладывала узелок со сменой белья.
В комнате у другой стены была круглая печка, стоял диван, на котором спал Евсей Зиновьевич, потом шкаф. У торцовой стены было окно, которое выходило во двор, и стекла там были целы. Около окна столик и два стула. На кухне стояли два ведра для воды, кружка, тазик и ведро, которое служило нам для отходов и в качестве уборной.
Из темной, ледяной конуры, где я сидела как голодный зверь, я перешла в более человеческие условия, хотя тоже голодные. Там было окно, а, следовательно, днем дневной свет и можно было даже читать. Там была цилиндрическая кирпичная печка, нормальная для старого Санкт-Петербурга, был запас дров, правда небольшой, на кухне была плита, которую можно было растопить очень небольшим количеством горючего и разогреть еду. В ход шли старые журналы, щепки и прочее. Там были два чистых ведра для воды и одно для отходов. Там была совсем другая жизнь, чем та, в которую я попала после бомбежки и выбитых стекол. Кроме того, рядом была Нева — источник воды, а расстояние от дома до Технологического института было в два раза короче, чем со старой квартиры.

Для удобства быта люди, проживающие в городах, изобрели много технических устройств. Особенно много их было придумано в последнее столетие. Это: электрическое освещение и отопление, паровое отопление, лифты, радио, телефоны, мобильники, телевизоры, различная бытовая техника и прочее. Но из всех этих видов техники самое главное, самое ценное изобретение, известное очень давно и используемое в России еще в XVI веке, я считаю, это оконные стекла. Действительно, подумайте, два листа, толщиной 2—3 мм, установленные в раме параллельно в проеме стены и заполненные воздухом между ними, держат тепло так же хорошо, как кирпичная, бетонная или бревенчатая стена такой же толщины, но, в отличие от последних, стекло прозрачно. Благодаря ему мы можем в дождь, мороз, сидеть дома без дополнительного освещения. Понять это, так же, как понять, сколько нас окружает дома техники, человек может, только лишившись ее. Прожив три месяца в темной комнате, из них полтора месяца без внутреннего освещения, попав потом на Чайковского два, я поняла всю ценность окна.
Вспоминая Ленинград во время войны и блокады, нельзя говорить о быте вообще. Он зависел от очень многих причин и даже сильно менялся у одной и той же семьи или одного человека. Быт зависел от того, куда выходят ваши окна. На открытую площадь, на улицу, или во двор, особенно во двор-колодец. На каком этаже. Во дворы-колодцы взрывные волны, как правило, не доходили и окна на первом, втором и третьем этажах у большинства оставались целыми. Также быт зависел от того, какое у вас до войны было отопление, паровое или печное, остался ли запас дров. Не пострадал ли ваш дом или квартира от бомбежек. Важно было — далеко ли вы живете от работы, и можете ли ежедневно добираться из дома на работу. Зависел от того, осталось ли производство, на котором вы работали до войны, или оно прекратило существование, и получаете ли вы рабочие карточки. Много ли у вас в семье иждивенцев и имеются ли инженерно-технические работники, или рабочие, которые получают карточки первой категории. Есть ли у вас близкие родственники офицеры на фронте, или офицеры военного флота, которые выдали вам справку, и вы благодаря этому прикреплены к какому-то магазину и можете отовариваться, пусть эрзацами, но какой-то продукцией, и т. д. Причин для улучшения или ухудшения того или иного быта было много. У меня в 41-ом году создались как раз такие условия, которые были хуже, чем у всех моих знакомых. У меня выбило стекла в первую бомбежку и после того, как отключили электричество, я осталась в полной тьме, как в какой-то норе. У меня не было инструмента, пилы, ведер, необходимых для жизни тогда. У меня в комнатах были очень красивые печи-камины, но не было печурки для обогрева, потому что эти камины не грели, хотя требовали много дров. Но дров не было, и вообще я была совершенно не приспособлена к этой жизни, и конечно мне было трудно. Но, с другой стороны, я имела рабочую карточку, которую в январе 41-го года прикрепила в магазин для семей офицеров флота по справке брата, врача-краснофлотца, которого с января перевели в офицеры. Наш филиал, хотя в декабре уже не работал, но перед этим нас проверили, мы выпускали сульфидин и считались действующим предприятием. А женщины, которые имели рабочие карточки, насколько я знаю, в моем окружении: приятельницы по школе, по институту, и на работе — особенно одинокие, пережили блокаду. Мужчины умирали быстрее при тех же условиях.
Хотя в целом обстановка в Ленинграде в январе 42-го года была тяжелее, чем в декабре 41-го, моя жизнь значительно улучшилась. В НИОПиК я ходила почти ежедневно, там нам давали какие-то задания, либо отпускали на два-три дня. Маршрут для дороги на работу был выбран по плану Ленинграда. Шла по очень красивым местам, вдоль Летнего сада, потом по Фонтанке, пересекала ее на мостике у Инженерного замка. Почему то на открытой площадке у Инженерного замка выбрасывали трупы, хотя рядом не было жилых домов. Откуда их выносили, я не знаю. Потом шла мимо цирка по Малой Садовой, по улице Зодчего Росси, снова пересекала Фонтанку и по Загородному доходила до работы. О работе скажу отдельно.
Домой приходила где-то часов в шесть. Мы топили круглую печку, и я ела приготовленную ранее тарелку супа. Готовила на три дня — три ложки крупы и вода. Ложились спать в одежде. В рейтузах и теплом свитере. Снимали только верхнюю одежду. Дрова приносил и колол Евсей Зиновьевич. Готовила (на ложку крупы пол-литра воды) Анна Иосифовна. В остальное время они сидели на кровати и на диване и ничего не делали. В дни, когда я не ходила на работу, я обычно шла за водой, одна или с Женей. Вода бралась из проруби, выдолбленной около спуска из каменных ступеней к Неве, недалеко от Литейного моста. Нужно было пройти довольно большое расстояние от Летнего сада к Литейному мосту. Брать воду из проруби было тоже непросто. Каждый, кто вытаскивал ведро воды, немножко ее проливал. Поэтому образовывалась ледяная горка. И прорубь все время уменьшалась в диаметре. С одной стороны скользкая ледяная горка, с другой — налитая вода замерзала. Чтобы добраться до воды, приходилось ложиться на живот, доползти по горке до верха, достать воду, не налить на себя. Через несколько дней прорубь замерзала настолько, что ведро не помещалось. Тогда надо было черпать ее какой-нибудь кастрюлей. Потом надо было сползти назад по этой горке и подняться по скользким ледяным ступенькам. Люди часто падали, проливали воду, поэтому лед на ступеньках нарастал. Надо было их преодолеть и не упасть. Если мы были вдвоем, то помогали друг другу и везли два ведра на саночках.
Женя за веревку тянула санки, а я, согнувшись, поддерживала ведра. Если я ходила одна, то санки были не нужны, ведра бы опрокинулись. Подъехав к дому, надо было еще преодолеть скользкие ступеньки к своей квартире. Не легко нам доставалась эта вода.